Я воспринимаю виртуальную реальность в медицине и обучении как островок стабильности. Если уж здесь закрепиться, то это надолго, эти сферы не любят торопливости. Пока другие летают на эмоциональных качелях от провала до революции, здесь царит прогнозируемость. С позитивом могут не согласиться поседевшие от инерции госзакупок и всяких РУ предприниматели, но со стороны по всему миру заметно присутствие многолетнего бизнеса и понятных кейсов с подтверждёнными результатами. Без них, конечно, больше.
Уже не нуждаются в общих подтверждениях воздействие на психику, корректировка поведения через веру в происходящее, погружение в процесс. Поведенческие задачи и более эффективное освоение навыков стали локомотивами отрасли. В очках учат инженеров, школьников военных, спикеров мероприятий — всех. Нет такой сферы, где это было бы лишним, найти точку применения можно всегда. Людям предлагают расслабляться, концентрироваться, управлять дыханием, изучать то, что иначе наглядно не посмотришь.
А команда VR Inclusion осознанно выбрала задачу со звёздочкой.
В 2024 году когнитивный психолог и аспирант Института когнитивных нейронаук НИУ ВШЭ Сергей Андреев вместе со специалистом по научно-методической работе Института клинической медицины имени Н. В. Склифосовского Первого Московского государственного медицинского университета имени И. М. Сеченова Сергеем Бордовским представили первое в России приложение виртуальной реальности для поведенческой терапии детей и подростков с расстройствами аутистического спектра.
Это не был первый случай в мире. Например, в США стартап Floreo начал пилотные клинические внедрения похожей системы в конце прошлого десятилетия, а в 2024-м его приложения вышли на Quest и Pico.
Стартап XRHealth, основанный в 2016 году, уже к 2020 году развернул телемедицину в США, Европе и Австралии, а позднее расширил глобальную сеть за счёт слияний и поглощений.
Российский кейс появился не раньше всех. Это было бы сверхдостижением с учётом того, где рождаются и как финансируются фундаментальные ВР-технологии. Но по срокам — в тренде. А имя VR Inclusion сделали не только наукоёмкость и подтверждённая эффективность, но и сотрудничество с крупными брендами. Оно выдаёт в команде понимание бизнеса — краснокнижное качество в академической среде.
О том, чем, почему и с какими результатами занимается VR Inclusion, мы поговорили с основателем компании Сергеем Андреевым.
Сергей, ваша комада стремится помогать детям жить более полноценной, счастливой жизнью. В описании компании на её сайте много слов о медицине, исследованиях, вообще много умных слов от стартаперов из медтеха. Но я хочу уйти немного в другую сторону.
Ваша область — она эмоционально непростая, приходится сталкиваться с трудностями, собственными чувствами. Как вы пришли к тому, что хотите всерьёз и надолго заниматься реабилитацией пациентов с РАС?
Так случилось, что в конце 10-го класса я заинтересовался психологией. Поначалу планировал совместить её и свою тягу к силовым структурам (с детства представлял себя где-то в ФСБ, хотя родители к данной области никакого отношения не имеют). Единственное, что было отдалённо похоже, — экстремальная психология в МГППУ. Специалисты, которые приводят людей в чувство во время катаклизмов и ЧП.
Но в итоге получилось так, что я успешно написал олимпиаду по психологии «Высшая проба» и поступил в НИУ ВШЭ по БВИ (без вступительных испытаний — прим. ред.). В бакалавриате я пошёл по треку когнитивных наук и больше занимался изучением физиологии мозга. Интерес к нейрофизиологии возник на втором курсе, когда меня начало мучить желание делать что-то нестандартное и немного экстремальное.
Единственное, что подвернулось — работа тьютором в школе с детьми с расстройствами аутистического спектра. Мне стало интересно, как именно работает мозг, почему возникают такие условия, что нарушается восприятие внешнего мира и себя, и так далее. Параллельно проходил переквалификацию по направлению «Психолого-педагогическое сопровождение детей с расстройствами аутистического спектра». Так я в этой теме и остался.
Заслышав о работе с РАС, люди представляют её как смесь волонтёрства и призвания. Ваша история похожа на более приземлённую — о том, что вы нашли применение своему научному интересу в неожиданной для себя области, почти случайно.
Да, это правда счастливая случайность. У меня не было прямой цели начать работать с детьми с РАС или иными ОВЗ. Я вышел буквально «под замену» моей старшей коллеги по университету, она как раз увольнялась с тьюторской позиции. Однако я понимал, что мне интересно, что различных экстренных и тяжёлых ситуаций здесь вполне достаточно, а главное, у меня неплохо получается.
При этом вы всё-таки психолог, нейрофизиолог. Как перешли в информационные технологии?
После отработки в школе чуть более года через пару частных центров мне посчастливилось начать работать в благотворительном фонде «Искусство быть рядом». Там мы с коллегами разработали авторскую методику — по сути, мой первый проект с применением цифровых технологий.
Задумка была очень проста, но на тот момент оказалась первым и единственным в Москве кейсом. Мы обучали подростков с РАС опосредованной коммуникации через переписку в мессенджерах (дети учились отправлять друг другу и родителям сообщения, фото, видео и даже геопозиции, в экстренных случаях).
В результате они начали проявлять инициативу и переписываться без сопровождения со стороны специалистов, но в безопасном и организованном чате с чуткой администрацией. Мы заметили, что ребёнок может сосредотачиваться на задачах значительно дольше и внимательнее, если у него в руках привычный планшет или телефон.
Кстати, моя первая в жизни статья (точнее, case study) как раз посвящена преимуществам использования гаджетов в обучении коммуникативным навыкам. Значительно возрастает мотивация и вовлечённость.
После этого успешного опыта решил посмотреть шире и подумал о ВР-технологии. Зарубежная научная периодика и кейсы других компаний подтвердили, что идея не обречена и виртуальная реальность успешно применяется в развитии разных категорий навыков, от эмоциональной регуляции до симуляции коммуникативных ситуаций.
Но мне представлялось, что технология может сделать более доступной терапию именно в развитии навыков повседневности. Я собственными глазами видел, какие усилия и ресурсы прилагаются для так называемого натуралистичного обучения — по сути, выход в город с сопровождением.
Провели опрос среди специалистов и родителей. Во-первых, подтвердили, что главная боль и причина переживаний — не академические навыки и коммуникация, а самостоятельность, когда родители понимают и признают, что они не вечны, а ребенку придётся справляться с бытовыми делами самостоятельно. Во-вторых, построили карту приоритетных навыков: оказалось, что на первом месте самостоятельное и безопасное передвижение по улице и по проезжей части. Так и появился наш первый ВР-сценарий.
Сценариев обязательно коснёмся. А что делает VR Inlcusion — платформу, отдельные приложения или комплексы с оборудованием?
Основной продукт VR Inclusion — это всё-таки платформа. Хотя поначалу делали разрозненный набор ВР-приложений, которые жили отдельно друг от друга. Но последние 1,5 года наша базовая логика — это единая платформа для социально-средовой адаптации детей с особенностями развития.
Если говорить простыми словами, социально-средовая адаптация — это обучение ребёнка тем действиям, которые нужны ему в обычной жизни: спокойно зайти в магазин, найти нужный отдел, выбрать товар, дождаться очереди, обратиться к взрослому, пройти регистрацию в поликлинике, сориентироваться в транспорте, перейти дорогу. Это не абстрактное обучение, а тренировка конкретных жизненных ситуаций в безопасной и управляемой ВР-среде.
Платформа включает библиотеку таких сценариев, единую методологию, настройки сложности, подсказки, аналитику, возможность отслеживать прогресс ребёнка и постепенно переносить навык из виртуальной среды в реальную.
Но сейчас у нас появляется второе направление, на которое мы делаем большую ставку. Оно связано уже не столько с подготовкой ребёнка к будущей ситуации, сколько с непосредственным сопровождением во время сложной процедуры или действия.
Например, во время забора крови, стоматологической процедуры, логопедической работы и других ситуаций, где ребёнку важно сохранять определённое статичное положение тела, снижать резкие движения, адекватно воспринимать и терпеть тактильный контакт и оставаться включённым во взаимодействие.
Вот это направление уже ближе к формату программно-аппаратного комплекса. Потому что здесь мы сочетаем набор разработанных нами ВР-игр и физиологические датчики, например, электромиографические, которые считывают мышечную активность. Эти данные могут использоваться для биологической обратной связи: ребёнок не просто слышит инструкцию «расслабь руку» или «держи голову ровно», а видит понятные визуальные подсказки и отклик в игре. За счёт этого можно направлять движение, положение или расслабление тела более интуитивно, в игровом формате и с меньшей нагрузкой на речь.
А что вы в итоге продаёте? Подписки?
В основном направлении бизнес-модель платформы — подписка. Организация получает доступ к сценариям, методикам, обновлениям и сопровождению. При этом часто мы продаём и оборудование, если у организации нет собственных очков.
Во втором направлении модель ближе к разовой закупке аппаратно-программного комплекса. Организация покупает комплект: гарнитуру, ПО, набор датчиков, расходники и ограниченный набор игр. В дальнейшем мы планируем добавить возможность получения обновлений и новых игр по подписке.
Как сейчас с поставками и сертификацией устройств? Какие очки используете в своих тренажёрах?
Мы изначально делали систему мультиплатформенной, чтобы не зависеть от одной модели очков.
Сейчас платформа автономно работает с Quest и Pico. НКО и частные клиенты чаще берут Quest 3S. Государственные организации — Pico 4 Ultra. Если у учреждения уже есть HTC на балансе (а это бывает часто), мы тоже можем адаптировать решение под них.
Расскажите, пожалуйста, чему учите детей, о ваших реабилитационных сценариях.
«Виртуальный магазин», который мы создавали вместе с «Пятёрочкой», учит ребёнка ориентироваться в торговом зале: найти нужный отдел, выбрать продукты по списку, обратиться за помощью, дождаться очереди, понять, хватает ли денег, и оплатить покупку.
Сценарий про общественный транспорт обучает, очевидно, безопасному и спланированному перемещению по городу. Там важно научиться построить маршрут, дождаться нужного автобуса, зайти в салон, оплатить проезд, следить за остановками и выйти в нужном месте.
Пешеходный переход — это про безопасность: остановиться перед дорогой, посмотреть по сторонам, оценить сигнал светофора, не выбежать внезапно на проезжую часть. Научиться отслеживать ситуацию, даже когда горит зелёный. Мы специально добавили в сценарий провокации, отражающие поведение безответственных водителей и пешеходов.
Поликлиника направлена на снижение тревоги перед медицинской средой. Ребёнок учится входить в здание, подходить к регистратуре, искать кабинет, дожидаться приёма, спокойно взаимодействовать с врачом и проживать такие ситуации, как УЗИ или забор крови.
Тут мы, кстати, используем дополнительные трекеры и уникальные для ВР-разработки механики. Например, для имитации УЗИ контроллер превращается в сканер и с реальным касанием тела отображает внутренние органы. Это конечно всего лишь выверенная по анатомическому расположению картинка. Но положение органов совпадает, а слишком слабое нажатие сканером или дёргание ногами — вызывает помехи. Круто же!
Ребёнок учится понимать логику происходящего, в том числе самостоятельно проводя себе осмотр.
Сейчас в разработке сценарий «Первый день в школе». Там основной акцент не на маршруте или бытовом действии, а на коммуникации: как познакомиться, попросить о помощи, соблюдать очерёдность, выполнять совместные задания, договариваться и сотрудничать с другими персонажами.
До конца года планируем сделать сценарий по домашней бытовой безопасности, тоже с крупным отраслевым партнёром. Это будет про дом: как действовать рядом с потенциально опасными предметами или реагировать на ЧП.
И самое интересное, что сейчас мы добавили сквозную логику между сценариями. То есть мы уже не просто учим отдельному навыку вроде «купить хлеб» или «перейти дорогу». Мы собираем целые цепочки жизненных компетенций.
Ребёнок может выйти из дома, перейти дорогу, сесть на автобус, оплатить проезд, доехать до магазина, купить продукты по списку и проследить, чтобы денег хватило на дорогу обратно. Для наших подопечных это уникальная возможность безопасно отработать не отдельный эпизод, а полноценный жизненный маршрут.
В принципе такая отработка может быть полезна и детям без особенностей здоровья. Например, для снижения стресса в общественных местах. Какие особенности у работы с детьми, страдающими РАС?
У детей, особенно у детей с РАС, очень важно правильно дробить задачу. Мы не можем просто поместить ребёнка в сложную жизненную ситуацию и ожидать, что он сам соберёт её в понятную последовательность.
Поэтому мы работаем пошагово. Любой сценарий раскладывается на маленькие действия: посмотреть, выбрать, подойти, взять, положить, подождать, обратиться, оплатить. Каждый шаг можно отдельно объяснить, повторить, усилить подсказкой или, наоборот, постепенно убрать помощь.
Отдельная большая тема — сенсорное восприятие. У ребёнка может быть повышенная чувствительность к свету, звуку, движению, количеству людей, неожиданным событиям. Поэтому в виртуальной реальности мы можем настраивать интенсивность среды: делать её более спокойной, убирать лишние стимулы, постепенно добавлять шум, движение, персонажей, визуальные детали. В реальной среде так почти невозможно: магазин, улица или поликлиника не подстраиваются под ребёнка.
Ещё важный принцип — поведенческая цепочка из прикладного анализа поведения. В реальной жизни её категорически нельзя разрывать. Представьте: вы зашли в настоящий магазин и учите ребёнка локальному навыку «складывать продукты в корзину». То есть уровень развития сейчас таков, что ребёнок уже может отыскать нужный продукт и положить его в корзину, но ещё не может определять стоимость, держаться в рамках бюджета, выбирать способ оплаты и так далее.
Получается, всё, что идёт после «положить в корзину», взрослый должен либо сделать сам, либо терпеливо контролировать. Потому что в обратном случае вы можете только оставить корзинку и уйти из магазина. Или выложить продукт, вернуть корзинку и опять же уйти. Это бессмыслица и полная каша в голове ребёнка: он вроде бы сделал нужное действие, но ситуация закончилась нелогично.
А вот ВР здесь идеальна, потому что мы можем обучать всему, что нужно, по отдельности. Если сегодня задача — найти продукт и положить его в корзину, то после этого уровень просто заканчивается. Всё: ребёнок получает свои заветные звёздочки и оказывается в «комнате ожидания», пока система снова не перенесёт его в учебную среду.
Так мы можем спокойно отрабатывать отдельные элементы поведения, не ломая реальную ситуацию и не создавая для ребёнка лишнего хаоса. А потом уже соединять эти элементы в полноценную жизненную цепочку.
Как меняются пациенты после вашей терапии? Какие доказанные результаты вы можете озвучить: скорость освоения навыков, перенос навыков в реальную жизнь, снижение тревожности, повышение самостоятельности?
Мы стараемся оценивать сформированный навык. Причём не только на учебных уровнях, где ребёнку помогают подсказки, стрелки, ассистент и понятная последовательность, но и на финальных уровнях, максимально приближенных к реальной ситуации.
На таких уровнях подсказки отключаются. Сценарий становится нелинейным: ребёнок может столкнуться с разными условиями, отвлекающими стимулами, изменением маршрута или необходимостью самостоятельно выбрать правильное действие. В таком формате оценивается устойчивость навыка: может ли ребёнок выполнить всю поведенческую цепочку без помощи взрослого и без автоматических подсказок системы.
Например, в сценарии «Магазин у дома» оценивается не один изолированный шаг, а последовательность: найти отдел, выбрать товар, свериться со списком, положить продукт в корзину, дождаться очереди, оплатить покупку.
В пилоте на площадке Центра реабилитации и образования №7 участвовали 40 детей. В среднем на одного ребёнка пришлось около трёх ВР-сессий. Более 85% участников достигли критерия закрепления навыка, а средний результат вырос примерно с 45% правильных действий до 100% после прохождения сценария.
В сценарии безопасного перехода дороги участвовали 20 детей с расстройствами аутистического спектра. 19 из 20 детей, то есть 95%, прошли финальный уровень без подсказок по заданному критерию. Среднее количество занятий составило 3–4, хотя изначально критерий эффективности был заложен как освоение навыка за 12 занятий и менее.
Отдельно мы проверяем перенос навыка в реальную жизнь, насколько это возможно и безопасно. В сценарии дороги после ВР-обучения шесть детей были допущены к проверке в реальной городской среде. До этого, по словам родителей, они самостоятельно дорогу не переходили. Были тревожность, дезорганизация, попытки перебежать дорогу в неположенном месте, остановки на проезжей части. После обучения все шесть детей трижды выполнили задание без ошибок: дошли до перехода, дождались нужного сигнала, посмотрели налево и направо, не вышли на дорогу раньше времени и перешли безопасно.
С самооценкой у детей с РАС мы работаем аккуратно. Основная оценка идёт через специалистов и родителей: как ребёнок включился в занятие, удерживал ли внимание, избегал ли задания, были ли признаки перегрузки, сколько подсказок потребовалось, смог ли он завершить уровень. В тех случаях, где это возможно, ребёнку дают простую адаптированную шкалу с понятной визуализацией уровня удовлетворённости, например варианты со смайликами. Это не заменяет оценку специалиста, но помогает зафиксировать реакцию ребёнка в доступной форме.
Есть ли клинические исследования, публикации или независимая валидация эффективности?
На текущий момент можно говорить о независимых заключениях в рамках пилотов. Планируем также опубликовать несколько обзорных и оригинальных статей. В целом они уже написаны, подбираем релевантные журналы из зарубежной периодики. Клинические исследования как формат тут не совсем корректны. Всё-таки мы работаем в поле психолого-педагогического сопровождения.
Как вы отличаете терапевтический эффект от простого вовлечения ребёнка в технологичную среду?
Отличаем по критериям освоения навыка.
Во время учебных уровней мы оцениваем, сколько подсказок требуется ребёнку. Это могут быть подсказки самой ВР-среды: стрелки, визуальные маркеры, ассистент, блокирующие элементы. И отдельно подсказки сопровождающего взрослого. Пока ребёнку нужна активная помощь, он остаётся на учебном уровне. Когда количество подсказок становится минимальным и со стороны среды, и со стороны специалиста, можно переходить к следующему уровню сложности.
После этого ребёнок выходит на финальный уровень. Здесь подсказки отключаются, а ситуация становится ближе к реальной. Задача уже не выглядит как учебная инструкция по шагам. Она задаётся более жизненно и иногда завуалировано.
Например, в магазине ребёнку могут сказать: «Купи продукты для обеда». При этом денег заведомо меньше, чем нужно для покупки всего по списку. Значит, ему нужно не только найти продукты и дойти до кассы, но и уложиться в бюджет: использовать скидки, сравнивать цены, выбирать более приоритетные продукты. Например, для обеда лапша и курица важнее, чем шоколадка. В такой ситуации видно, может ли ребёнок применить навык самостоятельно, а не просто повторить выученный маршрут.
В сценарии дороги задача тоже подаётся не как «перейди дорогу по пешеходному переходу». На другой стороне дороги стоит привлекательный объект, чаще всего ларёк с мороженым, и ребёнку говорят: «Иди за мороженым». Дальше мы смотрим, как он сам построит действие: пойдёт ли к переходу, остановится ли перед дорогой, дождётся ли нужного сигнала, посмотрит ли по сторонам, не выйдет ли на проезжую часть раньше времени.
Для закрепления навыка используется критерий повторения: ребёнок должен успешно выполнить финальную ситуацию как минимум три раза из четырёх. При этом сама ситуация меняется, а подсказок нет ни от среды, ни от взрослого. Это позволяет отличить реальное освоение навыка от простого вовлечения.
Какие биометрические или нейрофизиологические показатели вы используете в терапии: ЭЭГ, миографию, отслеживание взгляда, ЧСС? Как эти данные влияют на сценарии обучения?
В платформе для социально-средовой адаптации могут подключаться дополнительные трекеры движения. Они отслеживают положение тела в ситуациях, где это важно для выполнения действия. Например, при подготовке к УЗИ ребёнку нужно спокойно лежать в заданной позе. Трекеры фиксируют положение ног: поднимает ли ребёнок ноги, трясёт ли ими, меняет ли позу. Эти данные могут запускать сигнал специалисту или обратную связь в сценарии, потому что такие движения мешают проведению процедуры или снижают качество её выполнения.
В нашем отдельном продукте сопровождения медицинских процедур основной инструмент анализа — электромиография, то есть измерение мышечной активности. При заборе крови датчики отслеживают положение руки и степень её напряжения или расслабления. Если ребёнок напрягает руку, сжимается или пытается её убрать, игра приостанавливается. Если рука остаётся спокойной и расслабленной, игра в ВР-среде динамично развивается.
В отдельных задачах может добавляться электрокардиография. Она подходит для ситуаций, где ребёнку нужно сохранять общее спокойствие, ровное дыхание и неподвижность.
Один из примеров — тесты на базе Российского научного центра рентгенорадиологии. Потенциально система может использоваться при обучении детей с опухолями головного мозга спокойно переносить процедуры. Сейчас мы проверяем техническую часть: устойчивость очков к радиационному облучению. Предварительные результаты обнадёживают.
В медицинских проектах, в которых приходилось участвовать мне, виртуальную реальность оценивали в экстремальном диапазоне: кто-то как игрушку, кто-то как незаменимую опору достижения терапевтического эффекта. Как вы оцениваете роль виртуальной реальности в своих тренажёрах?
Для решения наших задач виртуальная реальность подходит идеально. В одних сценариях позволяет контролировать среду: дозировать сложность, шум, количество людей, отвлекающие стимулы, подсказки и уровень самостоятельности ребёнка. В других, особенно при медицинских процедурах, помогает отвлечься от страшного или болезненного события и становится посредником между специалистом и ребёнком.
Без полного погружения это невозможно?
Немаловажным фактором является богатая палитра возможностей управления в ВР. Представляем себе ситуацию, что тот же магазин мы развернём в планшетной или ПК-версии (кстати, мы так, скорее всего, сделаем, но как сайд-проект для повторения материала дома).
Ребёнок будет сидеть или вообще лежать. Перемещение будет осуществляться за счёт нажатия клавиш, вместо поворотов вокруг оси тела — повороты камеры, хватание объектов — нажатие курсором. Ожидание в очереди — да тут можно просто отложить планшет в сторону…
Другое дело, когда ребёнок стоит, ходит в пространстве кабинета, оборачивается, нагибается за корзинкой, тянется за продуктами, упаковывает их в соответствии с правилами, сканирует, достаточно анатомично держит корзину. А если вдруг отпустит, придётся вернуться за ней и взять снова. Ожидание становится реальным, мы ведь стоим, ноги устают, хочется отойти пройтись, отвлечься. Как только уходишь — теряешь место.
Для примера, в пешеходном переходе вообще весь сценарий на ногах. То есть, вся учебная зона помещается в кабинете, контроллер ребёнку выдают только в одном случае: когда надо нажать на кнопку светофора. В остальных случаях, где карты большие, перемещение между зонами реализуется, конечно, за счёт контроллеров. Однако около полки, холодильника, кассы, внутри автобуса, в медицинском кабинете и так далее в пределах трёх квадратных метров ребёнок всё также на ногах.
Это абсолютно другой уровень научения: не пассивное наблюдение, а мультимодальное участие. Подключается мышечная память, навык обретает реальные физические очертания, так как организуется уже на уровне моторных программ, вполне схожих с реальными. Воспроизведение можно отрабатывать до автоматизма.
Надо полагать, VR Inlcusion — это не благотворительность. Хочется узнать немного о том, как он выглядит с точки зрения финансов. Начну с инвестиций — откуда появились средства сделать из академического проекта бизнес?
Инвестиций в классическом смысле у нас не было.
В самом начале это были собственные вложения и займы у друзей. После появления первого рабочего сценария мы начали взаимодействовать с фондами и некоммерческими организациями, вместе заходить в грантовые программы и делать первые внедрения.
Позже появились отраслевые партнёры по ESG-направлению. В целом мы брали ресурсы там, где это было возможно: гранты, партнёрские проекты, совместные пилоты, поддержка фондов. И часто именно из этого рождались нестандартные форматы взаимодействия, которые для нашего проекта оказались даже полезнее классических инвестиций.
Это принесло финансовый успех?
Задачу коммерциализации мы по-настоящему поставили перед собой только в этом году. До этого всё, что удавалось привлечь, уходило обратно в продукт: разработку сценариев, методологию, тестирование, внедрения. С проекта мы фактически не зарабатывали.
Сейчас ситуация начинает меняться. Даже без чёткой маркетинговой стратегии продажи уже происходят. Мы отрабатываем наиболее удобные для организаций условия сбыта.
Другими словами, пока двигаетесь по ситуации в поиске удачных моделей.
Модель глобально одна — подписка. Но кому-то удобнее рассчитать и покрыть бюджет на три года вперёд по 44-ФЗ. Кому-то удобнее оплачивать ежемесячно. У кого-то грант на год. У кого-то детей сильно меньше, и там есть смысл платить скорее за каждый личный кабинет. Мы пытаемся покрывать все эти запросы и сформулировать своё ценностное предложение таким образом, чтобы никого не запутать, но и самим не потонуть в разных формах договоров. В общем, налаживаем «логистику».
Кто ваш основной клиент сегодня: государственные учреждения, частные центры, корпоративные партнёры?
Мы реально работаем со всеми: с государственными учреждениями, частными центрами, некоммерческими организациями и корпоративными партнёрами.
У каждого сегмента своя логика: государственным учреждениям важна системность и внедрение в существующую инфраструктуру, частным центрам — понятная и очевидная польза для занятий, НКО — доступность и высокий социальный эффект, корпоративным партнёрам — сильный ESG-трек и измеримый результат.
В проекте «Виртуальный магазин» вы работали с «Пятёрочкой». Это заказчик или партнёр? В других проектах тоже участвуют большие бренды?
С «Пятёрочкой» это полноценные партнёрские взаимоотношения. Мы предложили инициативу, нас поддержали. Дальше стали активно участвовать в развитии проекта. Сейчас мы находимся в долгосрочном партнёрстве и уже создаём новые совместные проекты.
По другим большим брендам: на текущий момент таких публичных отношений пока нет, но это в самых ближайших планах. Для нас участие отраслевых партнёров важно, потому что оно позволяет делать сценарии не абстрактными, а максимально приближенными к реальной среде.
Как помогает господдержка?
Изначально нас хорошо подсобрали и направили по треку развития коллеги из Центра инновационных технологий в здравоохранении, MedTech Moscow. Благодаря этому мы довольно быстро вышли на пилот с Агентством инноваций Москвы, которое сейчас работает в контуре Московского инновационного кластера.
Большой буст дали в АСИ. Благодаря им проект получил большую огласку и начал участвовать в партнёрских форумах. На одном из таких мероприятий мы познакомились с ESG-руководством X5, а через него с «Пятёрочкой», а дальше из этого вырос большой совместный проект.
Также мы стали резидентами биомедицинского кластера «Сколково» и получили статус малой технологической компании. За счёт этого пользуемся программами мини- и микрогрантов «Сколково» и другими доступными льготами.
В общем, поддержка получилась достаточно комплексной: где-то помогли с навигацией и пилотами, где-то с публичностью и партнёрами, где-то с грантами и инфраструктурой.
Какие вызовы, преграды, трудности для подобных проектов сейчас чувствуются в экономической сфере России?
Самое очевидное — это всё, что связано с блокировками, ограничениями доступа и нестабильностью внешних сервисов.
Для технологического проекта это всегда риск: обновления, облачные компоненты, API, оборудование, поставки, документация, поддержка. Мы, конечно, воспринимаем это с некоторой нервозностью, но скорее как задачу со звёздочкой.
В каком-то смысле это заставляет сразу делать продукт более устойчивым: чтобы он работал автономно, не зависел критически от одного внешнего сервиса и сохранял функциональность в разных условиях. Для нас это не самая приятная, но важная инженерная дисциплина.
Ваша деятельность хорошо известна в Москве. Идёте ли вы в регионы?
Да, мы уже выходим в регионы. По проекту «Виртуальный магазин» сейчас есть внедрения в 22 НКО и 16 государственных учреждениях в 12 регионах, включая Москву и Московскую область, Санкт-Петербург, Нижегородскую, Кировскую, Архангельскую, Белгородскую, Волгоградскую области, Южно-Сахалинск, Красноярский, Краснодарский и Пермский края. Занятия проводят около 290 специалистов.
Где проще?
Где проще — зависит не столько от региона, сколько от людей на месте. Проще там, где есть сильная профильная организация, которая понимает детей с РАС, умеет работать с семьями и готова взять на себя внедрение не формально, а как реальный инструмент для занятий.
Сейчас мы как раз идём к модели региональных центров компетенций: не просто передать оборудование, а подготовить опорные площадки, которые смогут работать сами, обучать коллег и дальше распространять практику в своём регионе.
К чему вы хотите прийти с VR Inlcusion, какова большая цель?
Большая цель — сделать из VR Inclusion междисциплинарный R&D-центр в области реабилитации.
Я из академической среды, команда во многом такая же. Нам интересно не просто выпускать отдельные тренажёры, а разрабатывать, тестировать и внедрять решения на основе научных подходов, поведенческих методик и нейротехнологий.
Сейчас мы смотрим в сторону тотальной геймификации медицинских процессов. Причём в широком диапазоне: от простых процедур, вроде взятия биоматериала и анализов, до предоперационной подготовки и погружения в наркоз. Идея в том, чтобы медицинская процедура перестала восприниматься только как стрессовый эпизод. Человек оказывается в понятной ВР-среде, где ему легче расслабиться, удерживать нужное положение, правильно дышать и взаимодействовать со специалистом.
Это актуально не только для детей, но и для взрослых. Представьте, что последнее, что вы видите перед операцией и сном от наркоза, — это не хирурги в масках и холодный операционный свет, а привлекательная расслабляющая среда, которой вы ещё и управляете. А если добавить сюда технологии неинвазивной стимуляции, то дальше уже можно аккуратно думать о совсем новых форматах — вплоть до управляемого сновидения. Звучит почти как сказка, но такие идеи как раз и интересны на стыке медицины, нейротехнологий и виртуальной реальности.
Кстати, о стимуляции. Забавно и противоречиво, но академический профиль многих из нас связан с NIBS, то есть неинвазивной стимуляцией мозга. Моя кандидатская посвящена применению неинвазивной электрической стимуляции при болезни Паркинсона с параллельной нейровизуализацией. Мой сооснователь Сергей Бордовский, врач-невролог, тоже занимается стимуляцией и паркинсонизмом, но в контексте клинических эффектов.
Поэтому в перспективе нам интересно объединять ВР-обучение, физиологическую обратную связь и нейромодуляцию, чтобы навыки закреплялись быстрее, точнее и устойчивее. Отдельно смотрим в сторону ассистивных технологий и сопровождения людей пожилого возраста.
Для меня звучит не как сказка, а как план большого расширения деятельности. На подходе конкретные анонсы?
Уже сейчас, в июне 2026 года, за счёт гранта на показательные внедрения от «Сколково» мы оборудуем амбулаторные кабинеты и стационар международной клиники Hadassah Medical Moscow (Группа компаний «Медскан») и будем обеспечивать те самые адаптивные приёмы и процедуры с ВР и БОС. Так что по сути процесс создания сквозной геймификации медицинских процессов уже запущен.
Дальше планируем масштабировать и развивать данную модель в Московских поликлиниках и других медицинских организациях. Активно обсуждается совместная научно-исследовательская деятельность в области сопровождения пожилых пациентов с нейродегенеративными заболеваниями. Так что анонсы точно будут!
Не пропускайте важнейшие новости о дополненной и виртуальной реальности — подписывайтесь на Голографику в Telegram, MAX, ВК и X! Поддержите проект на Boosty.
Далее: Русская Культура 360: иммерсивное кино против течения
